Лирика Болдинской осени

«Осень подходит. Это любимое моё время — здоровье моё обыкновенно крепнет — пора моих литературных трудов настаёт», — писал Пушкин Плетнёву в конце августа 1830 года. Через неделю с небольшим он оказался в Болдине. И первое, что там написал, оказалось совсем не про радость.

Три года спустя, тоже осенью, тоже в Болдине, Пушкин напишет стихотворение с прямо противоположным дыханием — светлое, ироничное и заканчивающееся картиной вдохновения.

Слово «Отрывок» в подзаголовке — не оговорка и не признак незаконченности по небрежности. Это художественная форма: стихотворение обрывается на полуслове, последняя строфа состоит из одной строки и точек. «Плывёт. Куда ж нам плыть?..» — и дальше пустота, которую читатель достраивает сам.

Страшное в «Бесах» держится не на бесах. Оно держится на приёмах, и их можно перечислить по пунктам.

Первое — рефрен. Трижды в стихотворении возвращаются одни и те же строки:

> Мчатся тучи, вьются тучи;
> Невидимкою луна
> Освещает снег летучий;
> Мутно небо, ночь мутна.

Читатель движется вперёд — и снова попадает туда же. Форма стихотворения повторяет то, что происходит с героями: они кружат и не могут выбраться.

Второе — звук. Колокольчик «дин-дин-дин» звенит, обрывается и начинается снова. Вьюга «злится» и «плачет», кони «храпят», бесы «визгом жалобным и воем надрывают сердце». Стихотворение слышно раньше, чем понято.

Третье — кто говорит. О бесах первым заговаривает не поэт, а ямщик: «В поле бес нас водит, видно, да кружит по сторонам». Сначала это просто крестьянское объяснение непонятного. Но потом лирический герой подхватывает образ — и уже он видит: «Вижу: духи собралися средь белеющих равнин».

Отдельно стоит послушать монолог ямщика. Пушкин передаёт народную речь не пересказом, а прямыми оборотами: «Нет мочи», «Коням, барин, тяжело», «Хоть убей, следа не видно», «Сбились мы. Что делать нам!». Просторечие здесь — не украшение, а способ дать другой голос, отличный от голоса поэта.

«Осень» начинается почти как хозяйственная заметка: роща отряхает последние листы, дорога промерзает, пруд застыл, сосед уехал на охоту. И дальше поэт делает неожиданный ход — перебирает все времена года и каждому отвешивает по колкости.

Ирония тут не ради шутки. Перебрав и отвергнув всё привычно любимое, поэт расчищает место для странного признания: ему дорого именно то, что все считают унылым.

И дальше идёт самое смелое место стихотворения. Пушкин объясняет свою любовь к осени через образ умирающей девушки:

> Как, вероятно, вам чахоточная дева
> Порою нравится. На смерть осуждена,
> Бедняжка клонится без ропота, без гнева.

Сравнение почти шокирующее — и именно поэтому работающее. Красота осени для Пушкина неотделима от того, что она проходит: «Она жива ещё сегодня, завтра нет».

А потом происходит поворот, ради которого стихотворение и написано. Осенний холод даёт герою здоровье, здоровье — силы, силы — тишину у камина, тишина — воображение. И на этом месте текст перестаёт быть про природу.

> И пробуждается поэзия во мне:
> Душа стесняется лирическим волненьем,
> Трепещет и звучит, и ищет, как во сне… >
> И мысли в голове волнуются в отваге,
> И рифмы лёгкие навстречу им бегут,
> И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
> Минута — и стихи свободно потекут.

Заметьте ещё одну особенность зрелого Пушкина: рядом с высокой лексикой у него спокойно стоят слова «промёрзлый», «трескается», «организм» — и он сам подмигивает читателю: «Извольте мне простить ненужный прозаизм». Литературовед Л. Я. Гинзбург писала об этом так: сфера значительного и прекрасного «втягивает в себя и преображает обыденные вещи» — и копыто становится поэзией.